Billy /БийИ/, Франция, регион Овернь.

Раздумывая, как назвать эту запись, я в конце концов остановилась на обозначении географического региона. В тот день после обеда мы собрались на цветочную выставку, где продавалось то, что растет в горшках, без горшков, на балконе и дома. По правде говоря, цветов у нас уже достаточно, и я не собиралась заводить новые, пока толком не станет видно, что растет хорошо и без капризов, а что не имеет вида, не оправдало себя и придется заменить чем-то другим. Но погода была хорошая, и мы просто решили посмотреть на цветы и новые места.

Когда же прибыли на место, все оказалось закрыто, если что-то и было, то было до 12-ти часов дня. Ни машин, ни людей на улицах, ничего, говорящего о том, что кто-то вообще выбирался на сие мероприятие. Во флаере однако никакие часы работы не обозначались, лишь дни: с какого по какое число. Пришлось вернуться, и чтобы день не прошел зря, мы остановились побродить в деревушке Billy, которую проезжали, и которая из машины показалась очень милой.

Мне хочется прочесть по-английски «БИлли», но по-французски название произносится «БийИ». Она и вправду оказалась милой, согласно Википедии борется за звание самых красивых деревень Франции.

Розы.

«Раз она сидела и рассматривала соломенную шляпу старушки, расписанную цветами; самым красивым из них была как раз роза, – старушка забыла её стереть. Вот что значит рассеянность!

– Как! Тут нет роз? – сказала Герда и сейчас же побежала искать их но всему саду…»

DSCN9050

DSCN9051

Читать далее

Реклама

На заводе

— Это все уже было. Вот если бы ты так описал подъемный кран! — сказал один писатель моему научному руководителю, когда тот принес на критику свои стихотворения.

Я вспомнила об этом на днях, когда мои ученики, работающие на производстве алюминиевых профилей, повели меня в цех, чтобы провести экскурсию по-английски.
— Лучше, если вы побудете в роли посетителя. К нам приходят люди, не знакомые с производством, поэтому ваши вопросы будут похожи на их обычные вопросы.
И я увидела это все своими глазами: самостоятельно движущиеся тележки, сложные машины для обработки поверхностей, автоматическое нанесение покрытия, помещение для очистки использованной воды и штабельный кран, полностью автоматизированный и запрограммированный, который прет на тебя на такой скорости, что с непривычки спохватываешься — а надежен ли разделяющий вас барьер? — и тут он вдруг плавно притормаживает у нужных ячеек, и финальный продукт занимает свое место хранения.

Совсем другой мир. Про него не думаешь, но если приоткрыть туда дверь, вдруг понимаешь, как узок твой собственный мир, и как как много есть еще всего.

И да, индустрия — та же поэзия, в ней есть главная составляющая: ритм.

На ловлю русского языка

Когда я выхожу из дому, я знаю, что не встречу абсолютно никого, кому могла бы сказать здравствуйте. Если отбросить учеников, ситуации, когда специально к кому-то идешь, и то, что здесь принято говорить бонжур, входя в магазин или подходя к кассе, то я живу без вот этих случайных встреч и уличных приветствий уже восемь месяцев. Не то чтобы меня это тяготило очень сильно. Но иногда я скучаю по моментам, когда запросто можно встретить кого-то из прошлой жизни и сказать «Привет!».

Иногда это переключает меня на мысли о Париже. О том, что если пойти к Нотр-Даму и потусоваться вокруг, можно наслушаться русского языка сколько душе угодно. И немецкого, и японского, и других языков. Но здесь, в центре Франции, и в туристический сезон слышен французский язык за очень редким исключением. Мой улов русского, неожиданный и ненамеренный, был вот какой:

— Тонкая девушка с длинными рыжими волосами, говорящая что-то сыну;
— Мама с дочкой в магазине Monoprix, я перестроилась к другой кассе, чтоб встать за ними;
— девушка, говорящая что-то по телефону на нашей самой магазинно-оживленной улице;
— пара, спешащая куда-то, возможно к своей туристической группе;
— женщина с собакой в парке.
Последняя высказывалась о ком-то от всей души: «Да они здесь ох…евшие какие-то!», уверенная, что мало кто ее слышит, а если слышит — не поймет. Я пошла за ней на расстоянии. Она встретила другую даму, тоже с собакой, и, проходя мимо них, я слышала, как они разговорились уже по-французски на предмет собак. Потом мы снова пересеклись. Я ничего не сказала. А что сказать? «Какая редкая удача услышать русский язык»?

Вот Брюно запросто вступает в диалоги, у него это естественно получается. Я никогда не делала этого первой даже живя в своей языковой среде. Иногда я задумываюсь, почему посещая какие-нибудь тренировки, курсы — неважно где — я никогда не стремлюсь познакомиться. Я буду просто наблюдать и ждать, пока кто-то другой назовет человека по-имени, так я узнаю, как кого зовут.

Или причина в том, что в отличие от моей прабабушки, о которой я упоминала в предыдущем посте, мне неинтересны люди?
Если можете не писать — не пишите.
Если можете не разговаривать — не так уж вам оно и надо?

Хайдемари Швермер и др.

Прочитала про эксперимент Хайдемари Швермер, которая решила обходиться без денег. Подумала, что конечно, не стоит игнорировать, то, что долгое время она жила как все, с деньгами. Что, наверное, создало ей неплохой фундамент здоровья (питание и образ жизни) и определенное число друзей и знакомых. Потому что социально благополучному человеку легче заводить друзей. Хотя, я может просто в плену стереотипа.
Подумала еще, что человек с хроническими заболеваниями, вынужденный, например, получать специальные инъекции и платить за них, не сможет это провернуть.
И еще, что, наверное, она очень молода духом. Ибо кого вы поселите у себя в доме на время с полным пансионом, пусть даже этот человек сидит с детьми или выгуливает ваших собак? Грымзу какую-нибудь? Да нет, если кого-то постороннего близко терпеть, то это, мне кажется, должен быть человек, вносящий некую свежую струю в вашу жизнь. Даже вдохновляющий.
При том, что в стопроцентном варианте осуществить такое способны единицы, я все равно уважаю ее отвагу, которой хватило на то, чтобы не только захотеть, но и воплотить. В прагматичной западной Европе тем более. Да, когда она начинала эксперимент, ей было 53 и дети уже встали на ноги. Но в главном посыле она права: основная ценность — другие люди и дружба.

Фантастическая способность сходиться с людьми была у моей прабабушки. К ней приходили знакомые и знакомые знакомых. Значит, они были ей интересны. Хотя бы какие-то их стороны. Интерес нельзя изобразить. Когда моя мама по распределению работала в литовской глубинке, то прабабушка — мамина бабушка — туда приехала и наладила полностью ее быт и завела там много друзей. И полезные знакомства тоже. Но и полезные знакомства невозможно поддерживать, если тебе неинтересны люди.
Она была учителем литературы, вела театр в школе. Ее ученики много лет ее вспоминали.
Но она умела со вкусом общаться со всеми — и с теми, с кем у нее были разные культурные коды.

Китайская смесь

И снова я с вами, пишу раз в пятилетку. Ездила между седьмым и тринадцатым мая в Белоруссию. Отсутствовала семь месяцев, но ничего не изменилось. Все как всегда. Шла по Минску в центре: думала, что могу встретить кого-то из знакомых, но никого не видела, кроме тех, с кем заранее условилась. Выпила кофе в центральном гастрономе. Любимое кафе? Сейчас, разогнались! Я люблю стойку этого гастронома за хороший обзор улицы и за то, что она из немногого осталась с тех пор, как я заходила туда в 1990м. Публика — от бомжей до профессоров, заходят ли чиновники высокого ранга — не знаю. Еще и за это люблю: за непритязательность и некую силу притяжения. Когда-нибудь ее не будет. Молочного бара сто лет нет уже. Вообще не знаю, осталось ли что-то в сегменте детское кафе и кафе-мороженное. Хлебного магазина с кафетерием (с классными кольцами с орехами!), куда я любила заходить, не стало еще до окончания учебы в институте.

Многое поубирали. Не за эти семь месяцев, нет. За эти — не стало офиса Люфтганзы и Австрийских авиалиний. Куда перенесли, не знаю.»Бургер Кинг» — сообщила мне вывеска там, где они раньше были, и я подумала, что Минск — если ты его не успел сфотографировать, а память утрачивает детали — все, с концами, не вспомнишь, каким он был.

В родном райцентре жизнь показалась бурной по-сравнению с нашим стариковским Виши. Я маленькие города не люблю. Поняла, что и во Франции не люблю, хоть они здесь хорошенькие внешне, открыточные. Здесь, если нет производств, то работающее население разъезжается, остается моновозрастной такой состав на виду. Надоедает. У нас в них недостаток инфраструктуры, а здесь — недостаток молодого населения, а потом и инфраструктуру начинают закрывать, если таковая была.

Участвовала в пробеге на дистанцию десять километров. Тяжело, когда на время (условно на время: не чтобы первой, а чтоб не мешать открыть движение, уложиться в разумные пределы), большой расход сил. Поняла, что до замаха на двадцать мне еще год-полтора надо бегать десять. Но удовольствие огромное.

Многократно пересмотренный фильм «Беспомощная» вывел меня-таки на прочтение повести Миюки Миябэ «Горящая колесница», по которой он снят. Пишут — затянуто, длинноты есть. Есть кое-где, но я их бегло просмотрела. Сам детектив мне очень понравился. Всеохватывающее одиночество и груз, который нельзя разделить — все остается с тобой и после разгадки. Финал в стиле японского понятия «югэн» — красота недосказанности.

Кошка, гуляющая…

Как-то отправились мы в выходной купить корзину для белья и встретили человека, который выгуливал на поводке…кошку. Не то чтоб совсем нестандартное зрелище, но все-таки непривычное.

Тогда было еще холодно, сегодня температура поднялась до 22х. Не поверив этому, я все равно надела плащ и пошла так за покупками. И снова встретила человека с кошкой. Она была на поводке-рулетке, он терпеливо останавливался всякий раз, когда она хотела что-то понюхать или куда-то всунуть морду. Старался сохранить иллюзию, что она гуляет сама по себе.

Друг Брюно решил изменить жизнь: продать машину, продать грузовичок, не снимать больше квартиру, а купить автобус-кемпинг и путешествовать по Франции и так жить. В прошлые выходные они поехали за консультацией к другим друзьям Брюно, супружеской паре, у них есть такой автобус, правда используют они его для рыбалки с ночевкой.

Я Брюно закидала вопросами: а канализация, а вода, а как стирать? А отопление? Что делать, если ты заболеешь? У друга этого, кстати, заменены коленные суставы и тазобедренный. Но мечта жить так была у него всегда. Реализацию мечты подтолкнула отмена доплаты на жилье.

— А ты-то сам что по этому поводу думаешь? — спросила я.
— Он давно хотел. Пришло время это сделать: если он не сделает этого сейчас, то уже никогда.

— Сколько у меня было переездов! Каждый переезд — как пожар.— Это слова моей мамы.
Я стала подсчитывать свои переезды, насчитала восемь. Шесть было в рамках одного города. Ты напитываешь город, микрорайон той собой, которой ты была. Потом возвращаешься в него время от времени: сколько здесь меня еще есть? сколько здесь той меня? так ли здесь было хорошо?

Что же может чувствовать человек в преддверии снятия с места и перехода в состояние вечного движения и непродолжительных постоев?

— Да он ведь и прекратить это может, если дело не задастся.

И все же…

Другие же знакомые здесь то ли не удивляются то ли так проявляют толерантность: что ж, сколько ему? 63? ну, значит время пришло, пусть делает.

Audiatur et altera pars.

Во Франции не чувствуется духа Рождества, точно так же как сейчас не чувствуется духа Пасхи.

Я все думала, как сказать то, что я хочу сказать. Ведь я не о витринах, не о декоре.

С этим, особенно в новогодне-рождественский период, здесь все в порядке. Выходишь в начале ноября на улицу — и видишь на всех городских соснах и можжевельниках какие-нибудь декоративные лампочки и гирлянды, монтеров, работающих на высоте с этими подсветками. И понимаешь: ты еще что-то хотел успеть, но год кончился, тебе уже сейчас сообщают об этом. Началось, так сказать. Потом присоединяются витрины магазинов. Микромиры из подарков, коробок и персонажей с оленями и санями, со снеговиками и Сантой, цветные банты и шары, пуансеттия, распыленный иней на окнах и цветочных композициях.

С елочными игрушками здесь тоже все в порядке: они разнообразны, много стеклянных и нестандартных: я подарила Марион стеклянную игрушку-чемоданчик с печатями, этакий чемодан бывалого путешественника.

И открыток здесь много хороших и разных, хотя они отличаются от наших по сюжетам.

И с елками в городе здесь все в порядке: они натуральные, густые и уютные, украшены бантами, шарами, кольцами и звездами, в каждой части города — свое цветовое решение. Их срублено действительно много: задумываешься, не перечеркивает ли это усилия по раздельному сбору мусора и прочему спасению экологии.

И люди вешают снаружи домов гирлянды и украшения и цепляют — ха-ха, а я думала, только у нас безвкусица — цепляют Сант, якобы карабкающихся к ним через балкон.

То, что я хочу сказать, можно было бы резюмировать так: здесь эти праздники коммерческие, а у нас — магические.

Да подарки, да гости, да каникулы. Этому радуются.
Но где в этом всем ожидание не просто рождественского или новогоднего ужина и подарков, а нового витка жизни, с которого все будет по-другому и «лучше, чем вчера»? Казалось бы, с чего всему быть лучше? Работа у большинства остается та же, что и в уходящем году, семья та же, родственники те же со своими причудами (теми же), но нет, что-то неуловимо начинает витать, все не может быть как раньше.

Знаете, здесь популярно отопление дровами. Идешь — и пахнет, так пахнет этим характерным уютным дымом. Если еще и морозик выдастся… Но запах есть, а духа — нет.

Мы будем измождены, но ляжем костьми,чтобы всего доставало на столе, ничего не пригорело, все сложилось. Ибо «как встретишь — так и проведешь».
Мы напишем на салфетках пожелания, подожжем их под бой курантов, пепел — в бокал и успеть выпить, тогда сбудется. Я встречала так Новый год, однажды в гостях научили, и так потом много раз.
Мы передавали друг другу листы А4, на которых писали только позитивное и созидательное о себе в настоящем времени, загибали их, потом , когда они кончались, каждый вытягивал лист наугад. Упражнялись в позитивном мышлении после непростого года.
Мы помножим это на фэн шуй: надо быть в правильной одежде, как это у тебя нет ничего желтого? — ну хоть мишуру на себя навесь!
— Откроем окошко, впустим Новый год,— говорит мама, а я понимаю, что Новый год нельзя увидеть, но совершенно не удивляюсь ни его символическому открыточному изображению в виде задорного ребенка в появляющихся из воздуха санях, ни самому ритуалу: — впустим, а как же?

Когда я жила в Минске недалеко от церкви, я все время видела людей, которые шли туда, приезжали туда, уезжали с этой трамвайной остановки, и по ним было видно, что они идут именно в церковь. Выходные дни, будние дни, есть служба, нет службы — у нас не бывает так, чтобы церковь была пуста, если она открыта.

Здешние католические соборы пусты. Если нет службы, или не выступает хор, то никого и нет.

Наша семья никогда не была особо религиозной. Мама, папа, прабабушка и бабушка работали в школе. Это я к тому что по причине своей работы во времена СССР они, даже если бы и имели желание в церкви поучаствовать в каких-либо обрядах, то делать это в своем городе, где тебя могут увидеть, было нежелательно. Сама я росла в меняющееся время, но я из тех, кто в церковь заходит постоять у выхода, подумать о своем.

Но мы красили яйца на Пасху. Меня учили говорить «Христос Воскресе!», это была середина восьмидесятых.
Прабабушка все на праздники оформляла художественно, на Рождество подкладывала немного сена под тарелки (ясли), яйца на Пасху расписывала красками — она хорошо рисовала . Но она одновременно была светским человеком, умеющим ладить с кучей людей. Вела театр в школе.

Audiatur et altera pars — да будет выслушана и другая сторона. Другая сторона у нас была. В том, что бабушка повела меня в Вильнюсе на каникулах смотреть церкви и костелы. Как памятники, без какого бы то ни было упора на религиозное воспитание. В экскурсиях в Киевскую Лавру и Псково-Печерский монастырь. В том, что к маминой тетке заходил иногда преподаватель духовной семинарии. У этой же тетки я нашла старый церковно-славянский календарь и он был для меня страшно привлекателен тем образцом русского языка. Я по нему тренировалась читать вслух тот русский.
Эта другая сторона была в суевериях, идущих видимо от мощных языческих традиций. В заговорах и присказках. В приметах.

При этом в школе у нас вполне себе мог быть атеистический конкурс, но это не рождало во мне противоречий: что ж, вот научная картина мира, а вот его иное осмысление.

Когда у нас в вербное воскресенье выходишь на улицу, тебе и не обязательно в церковь заходить: ты ведь уже этим омыт. Чем этим? Весной? Таинством воскресения? Сложно выразить, но то, что здесь и вблизи храма-то не всегда уловишь, у нас разлито в воздухе.
Магией святочных рассказов. Вербными букетами. И настроением «я сам обманываться рад», только пушкинское обманываться в данном случае — некое ожидание чуда, на которое все ложится, как в плодородную почву: и религия, и астрология, и народное целительство, все ипостаси другой стороны.